Лингвистика

Расчленение, пропозиционализация и категоризация

admin — Sat, 28 Aug 2010 18:53:19 +0000

После того как я последовательно рассмотрю расчленение, пропозиционализацию и категоризацию, я попытаюсь обосновать положение, которое, пожалуй, лучше всего пояснить, обратившись снова к рис. 1. Выше я отмечал, что процессы восприятия носят интерпретирующий характер, что информация, поступающая через восприятие в сознание, а затем в память, является не точной копией исходного стимула, но его интерпретацией. На мой взгляд, имеются веские доказательства в пользу того, что вербализация тоже носит интерпретирующий характер. Языковой продукт процессов вербализации не является копией входных данных этих процессов, в равной мере он и не детерминируется алгоритмически этими входными данными. Ближе к истине такое представление, согласно которому, когда люди говорят, они постоянно выбирают наилучшие способы выражения того, о чем они думают. Отсюда следует, что ко всему содержащемуся в памяти применимы дальнейшие процессы интерпретации. Интерпретация происходит не только во время восприятия; она имеет место также в то время, когда мы говорим. Справедливость сказанного станет очевидна, я думаю, прежде всего при обсуждении категоризации. Я попытаюсь показать также, что при расчленении эпизода и построении суждения тоже может иметь место интерпретация; что эти процессы не всегда определяются содержимым памяти, а могут определяться в процессе вербализации и осуществляться по-разному одним и тем же говорящим при различных обстоятельствах.
В нескольких местах я буду ссылаться на источник данных, который я назову "фильм". Это пятиминутная картина о жизни маленького мальчика в деревне. Она была показана нескольким группам студентов колледжа в 1972 г. После просмотра фильма их попросили написать, о чем был фильм, а некоторых попросили сделать это снова восемь недель спустя. Таким образом было проверено, как люди вербализуют свой извлеченный из памяти опыт (субститут реального опыта) вскоре после наблюдения и после того, как он сохранялся некоторое время в памяти.

Расчленение эпизода

admin — Fri, 20 Aug 2010 18:53:45 +0000

Наша память, по-видимому, содержит представления дискретных эпизодов опыта, которые могут быть "большими" или "маленькими" с точки зрения пространственно-временной протяженности, а также по количеству деталей, которые вспоминаются в пределах эпизода. Так, на уровне очень крупных "кусков" я могу вспомнить вещи, которые можно обозначить "мое детство" или же "вторая мировая война". На некотором промежуточном уровне возможны воспоминания о "кусках" опыта типа "мое путешествие в Бостон в прошлом году" или "попытки покушения на Джорджа Уоллеса". Но я также могу извлекать из памяти такие мелкие события, как "утром порвался шнурок ботинка" или мгновенное выражение лица какого-нибудь политика во время передачи новостей по телевизору. Я имею в виду не значительность или тривиальность этих событий, а их "размер"; последний можно было бы измерять в терминах числа подсобытий, на которые говорящий может в принципе эти события разлагать.
Поскольку мы рассуждаем сейчас с точки зрения человека, извлекающего нечто из памяти с целью вербализации, лучше всего, видимо, взять пример, где начальный эпизод по своему размеру сравним с эпизодами типа "случай, происшедший со мной в прошлом месяце" или "моя поездка в Бостон". Весьма маловероятно, что я начну фрагмент разговора с фраз "давайте я расскажу вам о второй мировой войне" или даже "о моем детстве". Возможно, существуют типичные размеры эпизодов, обычно вводимых в речь с различными целями, но пока мы знаем об этом очень мало. Во всяком случае, часто оказывается возможным вербализовать этот начальный эпизод в целом, обозначив его как "происшедший со мной случай", "моя поездка в Бостон" или "то, что я вчера услышал от Джо". Такие обозначения передают слушающему некоторую самую общую идею о содержании эпизода и, по предположению, устанавливают некоторые рамки того, что может ожидать слушающий. Как правило, эти обозначения являются своего рода заявками на продолжение рассказа, в котором говорящий будет стараться передать те детали, которые он может вспомнить в пределах этого начального эпизода.

Аспект вербализации

admin — Thu, 12 Aug 2010 18:54:09 +0000

Таким образом, важным аспектом вербализации является процесс разбиения больших эпизодов извлеченного из памяти опыта на меньшие эпизоды; вербализация последних позволит слушающему достигнуть того уровня детализации, который был бы недоступен, если бы вербализовался лишь самый крупный эпизод в целом. Этот процесс "расчленения эпизода" является в значительной степени иерархическим. Начальный, глобальный эпизод сначала разбивается на эпизоды довольно большие, они, в свою очередь,— на более мелкие, и т. д., пока не будет достигнут тот уровень, когда нужно остановиться. Так, рассказывая вам о своем путешествии в Бостон, я могу начать с разбиения этого события на: (1) приезд туда, (2) что со мной случилось, пока я там был, и (3) возвращение домой (я не утверждаю, что это единственно возможный или наиболее обычный способ организации отчета о подобном путешествии, но такой способ является возможным). Далее я могу разбить "приезд туда" на: (1) приезд в аэропорт, (2) путешествие в самолете и (3) как меня встретили по приезде (или что-нибудь в этом роде). Путешествие в самолете может быть разбито на: (1) посадку в самолет, (2) чтение в самолете, (3) еду, (4) просмотр плохого фильма, (5) опять чтение или что-нибудь еще.
Конечно, могут быть и отклонения от иерархической структуры. Любой отдельный эпизод или какой-нибудь элемент эпизода может заставить говорящего вспомнить об эпизоде, лежащем за пределами основной иерархии, но который говорящий решает в данный момент вербализовать. Например, при изложении одного эпизода, запомнившегося из фильма про мальчика, один из опрашиваемых написал:
«Он шел по каким-то тропинкам и подошел к старой, выщербленной детской горке. Мне нравится эта сцена, потому что в ней показаны красочная горка, красная пожарная машина и водонапорная башня на фоне сельского пейзажа. Итак, мальчик на этой горке...^ Комментарий пишущего о том, что ему нравится эта сцена, находится вне основной иерархии событий, которые он описывал. Этот комментарий образует вставной эпизод, который нельзя точно согласовать с основным иерархическим деревом. (Интересно заметить, что употребленное здесь словечко "итак" служит способом возвращения к основной иерархии.) Отступления такого рода обычны. По-видимому, существуют значительные индивидуальные различия, касающиеся того, в какой степени говорящие следуют связной иерархии расчленения эпизода (в противоположность нагромождению отступлений друг на друга). Но даже "самые организованные" вербализаторы склонны время от времени вставлять отступления.

Стереотипная модель

admin — Thu, 05 Aug 2010 18:54:41 +0000

Схема, таким образом,— это стереотипная модель, с помощью которой организуется опыт, и в более специфическом значении — модель, которая диктует способ расчленения определенного большого эпизода на меньшие. Представляется правдоподобным, что опыт по большей части интерпретируется с помощью схем. Иными словами, с нами происходит довольно мало такого, что мы бы не интерпретировали в терминах моделей, уже имеющихся у нас в уме. Эти схемы определяют нашу концептуальную организацию опыта, наше отношение к нему, связанные с ним ожидания, а также то, как мы будем о нем рассказывать. Поскольку последнее имеет для нас первостепенное значение, было бы неплохо рассмотреть поближе ряд данных, которые имеют место в области употребления языка и касаются подобных схем.
Следующий ниже текст является отрывком из истории, рассказанной мне Сэди Бедока Уэллером из Анадарко (Оклахома) (в оригинале эта история существует на языке кад-до). Вот перевод первой части:
«Говорят, что однажды, давным-давно, мистер Дикий Кот выкапывал корни, чтобы разбить сад. Вскоре он услышал, как кто-то разговаривает. Рядом стоял мистер Индюк. Мистер Индюк сказал:
— Ну-ну. Я вижу, ты занят. Что ты делаешь?
— Я выкапываю корни, чтобы разбить сад. А ты что делаешь?
— Ничего. Я просто брожу вокруг.
— Ты мне мешаешь,— сказал мистер Дикий Кот, поймал его, ощипал и сказал: "Иди ко мне домой, там моя жена. Скажи ей, чтобы она тебя поджарила, и я съем тебя на обед".Мистер Индюк пошел и пришел к миссис Дикой Кошке. Она качала колыбель и напевала. Мистер Индюк сказал: "Там твой муж, он послал меня сказать тебе, что ты должна поджарить для меня зерна. Когда ты это сделаешь, я пойду своей дорогой". Она быстро приготовила ему зерно, и он ушел.» (Как это ни грустно, но несмотря на свою находчивость, индюк в конце концов был съеден диким котом, но это уже другая часть рассказа.)
На определенном уровне расчленения эпизода мы можем сказать, что подобная история состоит из "сцен", каждая сцена — это нечто, происходящее в известном месте в известное время, наподобие сцен в пьесе. Между сценами наблюдается резкий переход либо к новому месту действия, либо к новому времени действия, а чаще всего — и к тому, и к другому. Выборка, приведенная выше, показывает организацию происходящего в виде двух сцен, одной — в поле, а другой — в доме дикого кота.
Каждая сцена организована, по-видимому, согласно одной и той же схеме. Можно заметить, что в начале каждой сцены (когда поднимается занавес) на подмостках находится некто, чем-нибудь занятый. В первой сцене это мистер Дикий Кот, выкапывающий корни, во второй — миссис Дикая Кошка, качающая колыбель и напевающая колыбельную. Затем следует приход гостя, в обоих случаях — индюка, далее ведется разговор между гостем и персонажем, находящимся там с самого начала которого я буду называть хозяином. Потом хозяин делает что-нибудь для гостя или против него, в первой сцене — ощипывает его, а во второй — снабжает его приготовленным жареным зерном. Наконец, гость уходит.

Построение суждения

admin — Tue, 27 Jul 2010 18:55:07 +0000

Процесс разбиения больших эпизодов на меньшие не является бесконечным; в то же время он и не приводит еще к уровню языковых форм. Говорящий начинает с большого, объемлющего эпизода, извлеченного из памяти, и путем его расчленения приходит к небольшим, менее крупным эпизодам. Но эти меньшие эпизоды по своему характеру не отличаются от более крупных: все они являются воспоминаниями о ситуациях и событиях. Это еще не язык, а "идеи". Прежде чем в итоге будет достигнут языковой уровень, должны быть применены еще некоторые процессы иного характера.
Следующий шаг в направлении к языку — "построение суждения" (propositionalizing). Он отличается от расчленения эпизода тем, что дает на выходе такой материал, который отличается по своему характеру от того, что был на входе. Чтобы пояснить это положение, необходимо разграничить, с одной стороны, события и ситуации (или представления о них), а с другой стороны, предметы (или представления о них). Разница между ними может быть определена в терминах пространства, времени и конкретности (particularity). События (типа того, которое можно вербализовать как "Собака опрокинула стул") или ситуации ("Собака находится под стулом") конкретны в плане и пространства, и времени. Подобное событие привязано к единственной уникальной, ограниченной части пространства и к единственному уникальному, ограниченному сегменту времени. (Я воздерживаюсь от рассмотрения здесь родовых представлений, которые вербализуются во фразах типа "Собака черная", что требует особого рассмотрения, которое увело бы нас слишком далеко.) Предмет (object), с другой стороны, по-видимому, определен в пространстве, но не во времени. Конкретная собака, конкретный стул, которые упоминались в вышеприведенных примерах, характеризуются продолжающимся существованием во времени, чего нельзя сказать о конкретном событии или ситуации. Поэтому один и тот же предмет обычно включается в большой и неограниченный набор различных событий. Конкретное опрокидывание стула — видимо, только одно из большого числа событий, в которых участвовала конкретная собака. Каждое событие занимает относительно малый конкретный сегмент времени. Собака присутствует во всех таких событиях, и поэтому считается, что ей свойственно продолженное существование во времени на всем протяжении того множества временных интервалов, когда мы не знаем, что она делает, не знаем конкретных событий, в которых она участвует.

Пропозиционализация

admin — Mon, 19 Jul 2010 18:55:42 +0000

Все это рассуждение потребовалось нам для того, чтобы подвести к утверждению, что пропозиционализация заключается отчасти в выделении из события (или ситуации) предметов, в нем участвующих. Предположим, например, что я думаю об определенном событии. Я могу вербализовать мое знание этого события в виде "Потом я съел сандвич", выбрав для вербализации два предмета — себя и сандвич. То же самое исходное событие я могу вербализовать как "Потом я поел", с выделением только субъекта, себя, или, возможно, как "Потом я съел салями в сандвиче", где салями включено в качестве третьего предмета. Обычно существуют несколько различных способов, с помощью которых объекты могут быть выделены из события, это и есть один из аспектов интерпретации события говорящим.
В некоторой степени описанный здесь процесс аналогичен процессу разбиения больших эпизодов на меньшие эпизоды, но между ними есть два различия. Во-первых, объекты, выделяемые из события,— это явления иного рода, чем само событие. Во-вторых, само событие не теряется при этом процессе. В конечной вербализации событие обычно представлено глаголом, например словом "съел" в предложениях, приведенных выше. Таким образом, если рассуждать в терминах последовательных подстановок, то при расчленении эпизодов больший эпизод заменяется сочетанием меньших эпизодов, а при пропозиционализации эпизод заменяется сущностью иного рода: структурой, состоящей из события (или ситуации) плюс — в качестве отдельных элементов — предметы, которые говорящий выбрал для вербализации в качестве участников события. Подобная структура примерно соответствует тому, что традиционно называется суждением (proposition), и мы можем представить ее, например, как „съел (я, сандвич)" или другими эквивалентными способами нотации.
Но это еще не все, что можно сказать о подобной структуре. Важно отметить, что каждый из предметов, выбранных для отдельной вербализации, играет свою особую роль в событии или ситуации. Главный вклад так называемой падежной грамматики заключается в осознании существования и значения этих ролей. Так, предложение "Потом я съел сандвич" содержит не только вычлененные из целостного события идеи "меня" и "сандвича", но также и решение рассматривать "меня" как "агенса" события, а "сандвич" — как "пациенса". Имена, которые мы даем этим ролям, не являются предметом обсуждения настоящей статьи; единственно, что хочется заметить, это то, что предметы, ассоциируемые с событием, участвуют в нем по-разному. Стандартная нотация, принятая для суждений, является неполной, потому что не дает фиксированного способа указания на эти роли. Я не буду больше говорить здесь о том, какие бывают конкретные роли или каким способом их лучше всего обозначать. Я полагаю, что необходим новый способ выделения падежных ролей, но тот факт, что они существуют и важны для вербализации, не подлежит сомнению.

Категоризация

admin — Sun, 11 Jul 2010 18:56:11 +0000

Возможно такое положение, когда в уме присутствует некоторый формат суждения, однако еще не принято решение по поводу того, какие конкретные слова нужно употребить, чтобы передать представление о событии и представления о предметах, которые были интерпретированы как участники этого события. Например, представим себе, что говорящий интерпретировал какое-то событие как "перемещение", то есть как событие, при котором обладание определенным предметом переходит от одного индивидуума к другому. К этому моменту он не должен был еще решить, передать ли свою идею этого события глаголом "дать", или глаголом "вручить", или, может быть, каким-нибудь другим глаголом, например "передать". Более того, он не должен был еще решить, выражать ли идею первого обладателя, назвав его "Дуг", "высокий парень", "ваш сын", "мальчик слева" или каким-нибудь другим образом, соответствующим данному случаю. Следовательно, итоговое предложение может иметь форму: "Дуг дал другому мальчику книгу", "Высокий парень передал словарь Стиву", а также ряд других вариантов, ни один из которых не обязан был предопределяться решением, принятым ранее о характере суждения, выражающего данное событие. Мы можем представить себе любое число предложений с такой же пропозициональной структурой — бенефактивный глагол, агенс, пациенс, бенефициарий,— но с разными словами или фразами, используемыми для передачи представлений о каждом из этих элементов.
Некоторые конкретные объекты имеют свои метки — имена собственные, как мы их называем. Это относится, вероятно, к определенным типам объектов, особенно к лицам и местам, которые нам знакомы и о которых нам приходится неоднократно говорить. Но давайте сконцентрируем наше внимание на том, что происходит, когда говорящий имеет в виду конкретный предмет или событие, которые не имеют собственного названия. Важный момент, на котором будет основываться дальнейшее рассуждение, состоит в следующем: чтобы передать подобного рода идею, говорящий должен ее „категоризовать". Он должен принять реше-ние, в соответствии с которым данный предмет или событие будут интерпретироваться как отдельное проявление какой-либо категории, которая в благоприятном случае предоставит в его распоряжение слово, более или менее удовлетворительно передающее то, что он имеет в виду. Так, категоризация конкретного объекта как отдельного случая категории X позволит мне назвать его "блюдо" или "это блюдо". Категоризация конкретного события как отдельного случая категории Y позволит мне передать его как "ест", "съел" и т. д.

Цветовой спектр

admin — Sat, 03 Jul 2010 18:56:40 +0000

Пожалуй, лучше всего подойти к проблеме категоризации, обратившись к примеру обозначений цвета, которые изучены более тщательно, чем какой-либо другой тип категоризации. Хорошо известно, что цветовой спектр по крайней мере с физической, доинтерпретационной точки зрения, представляет собой континуум, в пределах которого имеет место варьирование по нескольким измерениям. Большинство исследователей цветообозначений сосредоточивалось на двух измерениях: на измерениях тона и светлоты. При предъявлении цветовой карты в форме прямоугольника, где тон непрерывно меняется слева направо, а светлота меняется по вертикальной оси, обнаруживается, что человек обычно легко обозначает некоторые точки подобной карты. В этом случае говорят, что эти конкретные цвета обладают "высокой кодируемостью" (Brown and Lenneberg, 1954). Для наших целей интересно отметить, что легкость обозначения проявляется четырьмя разными способами (Браун и Леннеберг упоминают и пятый: количество слогов в используемом слове). Во-первых, разные люди приходят к общему соглашению относительно того, как называется определенный цвет; каждый назовет тот или иной цвет "красным", "оранжевым" или "синим". Во-вторых, сохраняется устойчивость (consistency) называния; у одного и того же человека нет расхождений в разных случаях. Назвав цвет "красным" один раз, он назовет его "красным" и в другой раз. В-третьих, скорее всего, он назовет его одним словом типа "красный", а не с помощью длинной фразы типа "темный красновато-коричневый". В-четвертых, если он говорит, а не пишет, он, как правило, произнесет название немедленно, без колебания.
Будем называть точки с высокой кодируемостью в пределах спектра "фокусом" различных цветовых категорий. Таким образом, определенная точка может рассматриваться как фокус категории, который позволяет говорящему назвать любой отдельный экземпляр одного цвета "красным". По мере удаления от этих фокусов кодируемость понижается и в большей части спектра находятся цвета с относительно низкой кодируемостью. Для цветов, по крайней мере, нет четкой границы между категориями, но есть постепенное удаление от фокуса одной категории или постепенное приближение к фокусу другой. Признаки низкой кодируемости, конечно, противоположны перечисленным выше: (1) согласованность между разными людьми по поводу названия цвета будет меньшей; (2) один и тот же человек скорее всего назовет цвет по-разному в разных случаях; (3) более вероятно, что будет употреблена фраза, а не слово и (4) говорящий перед вербализацией будет, как правило, колебаться. Эти признаки усиливаются с удалением от фокуса любой категории.
Это же самое свойство фокусности, очевидно, присутствует и в категориях иных, чем цветовые (R о s с h, 1973); представляется несомненным, что относительная кодируемость — довольно общее явление. Мы упоминали об этом ранее в связи с событием, когда мальчик съехал (slid) с горки (slide). Мы можем сказать, что воспоминание о предмете, с которого он съехал, обладало в нашем эксперименте высокой кодируемостью, доказательством чему служит тот факт, что 99 процентов людей, которые вербализовали эту часть знания, употребили слово slide; далее, тот факт, что наблюдалась стопроцентная устойчивость, когда один и тот же человек вербализовал свое знание одного и того же предмета восемь недель спустя; и, наконец, тот факт, что среднее количество модификаторов, используемое во всех вербализациях, составляло 0,33, что является довольно низкой цифрой. Поскольку вербализация в этом случае происходила в письменной форме, никаких данных относительно колебаний нет. Однако последующая работа над записанными на магнитофон рассказами обнаружила значимость колебаний (или их отсутствие) как дополнительный показатель степени кодируемости.

Процессе поиска в категориальном пространстве

admin — Sat, 26 Jun 2010 18:57:33 +0000

Будем считать, что в процессе поиска в категориальном пространстве такой категории, содержание которой имеет фокус, близкий к содержанию Y, говорящий не достигает цели. Лучшее, чего он в состоянии достичь,— это категория В, но содержание Y лежит на периферии содержания этой категории, а не близко к фокусу. Предположим, что категория В предоставляет в его распоряжение слово tower 'башня*, для обозначения конкретных вещей, которые интерпретируются как отдельные проявления этой категории. Беда в том, что, называя Y 'башней', говорящий передает содержание, близкое к фокусу категории башни — прото-Типической башни. Но в этом случае говорящий имеет в виду содержание, которое значительно отличается от этого фокуса, как это наглядно показано расположением маленького кружка (над Y) у края большого круга над В. Эта ситуация и.будет называться ситуацией низкой кодируемости, которая отличается меньшей согласованностью и меньшей устойчивостью при категоризации; при такой ситуации человек скорее всего будет колебаться, а число используемых модификаторов возрастет.
На этом фоне легко оценить функцию модификаторов. Рис. 5 иллюстрирует действующий здесь принцип. Прилагательное или другой модификатор обусловливает содержание, пересекающееся с содержанием исходной категории. Зона, определяемая этим пересечением, является в некотором смысле новой, ad hoc, категорией, она. создана говорящим со специальной целью более точной передачи содержания, которое существует в его уме.

Творческая деятельность

admin — Fri, 18 Jun 2010 18:59:48 +0000

Как уже вкратце говорилось в начале настоящей статьи, многие люди, вспоминая, что они видели раньше или в чем участвовали (или даже то, о чем им рассказывали), испытывают субъективное ощущение, что они вновь переживают первоначальный опыт, причем так, что полная идентичность отсутствует, хотя и сохраняется много важных сходств. Этот тип субъективного опыта называют мыслительными образами. Он не обязан быть, конечно, только визуальным; слуховые и кинестетические образы, например, также довольно обычны. Существует старый, но все еще не разрешенный спор о природе, роли и значении мыслительных образов в мышлении и языке. Видимо, существуют некоторые реальные индивидуальные различия в способности к образному мышлению, которые, может быть, имеют отношение к разногласиям, еще бушующим в этой области. (См. G а 1 t о п, 1907 — о старой, но все еще вызывающей интерес дискуссии по поводу индивидуальности различий, а также Р у 1 у s h у п, 1973 и Р a i v i о, 1974 — о современной полемике). Во всяком случае, те люди, у которых сильно образное мышление, во время рассказа о том, что им вспоминается, испытывают нечто вроде проигрывания первоначального опыта. Другие, очевидно, в меньшей степени обладают подобным чувством или даже совершенно отрицают его наличие, утверждая, что они осознают только языковые формы.
Важно понять, что предмет, здесь обсуждаемый,— это природа и роль осознаваемого опыта, извлеченного из памяти, и что данный вопрос может иметь, а может и не иметь прямого отношения к фундаментальному вопросу
0 том, как знание хранится в подсознательной памяти. При рассмотрении этого последнего вопроса одно (лишь одно) из возможных релевантных соображений определяет степень, в которой этот субъективный опыт образного мышления, испытываемый многими из нас при извлечении информации из памяти, должен приниматься всерьез, как ключ к содержимому памяти. Одна из возможных точек зрения сводится к тому, что субъективный опыт должен серьезно изучаться, хотя бы в той мере, в какой память обладает "аналогическими" свойствами. Согласно другой точке зрения, образное мышление — вторичное и вводящее в заблуждение явление, которое дает очень мало или не дает вообще ничего для изучения того, как в действительности происходит накопление знания.